Святое подполье

Юлия Галанцева

Принимали паству в лесу, отпускали грехи в съемных каморках, скрывались под чужим именем. Как в 1930-е в Рыбинске жили московские священники и что с ними стало: одних ждал расстрел, других ссылка в Среднюю Азию

– В 1930-е годы в рыбинском Заволжье жило немало выдающихся соотечественников. Среди них были и пострадавшие за веру пастыри Церкви из прихода московского храма святителя Николая в Кленниках, что на Маросейке, – сообщает портал «Рыбинская среда».

И главным героем этого священства в изгнании был 45-летний Сергей Мечев, будущий священномученик, настоятель маросейского храма, сын старца Алексия, известного на всю столицу. Тот создал вокруг себя мощную общину, настоящую духовную семью. Этот приход считали «мирским монастырем», имея в виду «не монастырские стены, а паству – семью, связанную узами любви и единым духовным руководством».

После ухода отца Сергей смог сплотить паству вокруг себя: «Вы мое дыхание, моя жизнь, мое радование. Через вас познал я Господа», – писал он общине. И такой духовный отец – харизматичный, любимый сотнями прихожан – в марте 1940-го попадает в Рыбинск, где работает в больнице Семашко. Конечно, к нему потянулись последователи, образовав в Заволжье подпольную религиозную ячейку.

Духовный отец: Сергей Мечев

А начиналось все в трудных двадцатых, когда 28-летний Сергей Мечев возглавил церковь на Маросейке. Церковное общество тогда раскололось на тех, кто боролся, и тех, кто приспосабливался. Храмы с подачи большевиков захватывали обновленцы, сотрудничающие с властями, но отец Сергий оставался ярым «староцерковником». В 1927-м обновленцы выпустили «Декларацию», где объявили: «считать Советский Союз Родиной, радости которой наши радости и беды которой наши беды». Противники документа считали, что так радости атеистического государства отождествляются с радостями Церкви. С тех пор Мечев не поминал на богослужениях митрополита Сергия Страгородского, иерарха, пошедшего на неприемлемые уступки властям, не творил церковной молитвы за богоборцев.

Безусловно, такого строптивца власть терпеть не стала. Впервые Сергея Мечева сослали в Вологодскую область в 1929 году – за создание антисоветской группы «духовных детей». Спустя четыре года добавили ему срок, обвинив в «антиколхозной агитации» и приговорив к 5 годам лагерей, где на лесозаготовках его здоровье резко ухудшилось.

– В Рыбинск Мечев попал в момент второго заключения – из Свирских лагерей его перевели в Волголаг, на строительство Рыбинской ГЭС. Перевод состоялся благодаря хлопотам его семьи и духовных детей. Летом ­1937-го его семья снимала дачу в Переборах, чтобы быть поближе к отцу. Скоро отца Сергия освободили из лагеря, сократив срок на год «за ударный труд», но запретили пребывание в Москве и крупных городах, – читаем в «Рыбинской среде».

Три года Мечев жил в Твери и окрестностях, тайно встречаясь с общиной, рукополагая в священники, проводя подпольные службы, пока не арестовали епископа, с которым Сергий тесно общался. Начались аресты среди верующих. Мечев поспешил скрыться и в 1940-м переехал в Рыбинск, сняв жилье в деревне Кипячево. Имея начальное медицинское образование (до революции он учился на медицинском факультете МГУ, в Первую мировую служил санитаром), отец Сергий устроился работать фельдшером в поликлинику Семашко. Чтобы добраться до работы, ему приходилось несколько километров идти пешком, затем переправляться на правый берег на пароме.

Но эта жизнь была лучше лагерной. В Рыбинск уже переехали его соратники – например, Борис Холчев, который возглавил маросейский храм после Мечева. Здесь тайно бывали любящие их прихожане. О встрече с московскими священниками вспоминала Елена Костецкая, доцент кафедры иностранных языков Ленинградского пединститута, в 1940-е годы основавшая кафедру иностранных языков Ярославского пед­института. Она писала: «Весной 1940-го я приехала в Рыбинск к отцу Борису, сидела и расспрашивала об отце Сергии, но тот уклонялся от ответа. Вдруг приподнялась занавеска у двери, и вышел отец Сергий. Радости моей не было конца. Отец Сергий служил всенощную и на другой день рано утром литургию, за которой я причащалась».

Итак, в Рыбинске у отца Сергия сначала все было хорошо. К нему постоянно приезжали посетители: обсуждали свои дела, он молился, провожал до пристани. Ежедневно он совершал на дому литургию. Но потом начались несчастья: ему объявили выговор на работе, он сломал ногу, получил инвалидность. Кроме того, он мало выходил из дома, не общался с соседями – такая скрытная, непонятная жизнь вызывала подозрение у местных жителей. Начавшаяся Великая Отечественная война усилила атмосферу всеобщей подозрительности. Мечев ждал ареста со дня на день.

– Душою он страдал невероятно, постоянно молился и готовился к смерти, хотел еще при жизни отслужить за себя сорокоуст. Еще более чем за себя страдал душою за своих духовных детей. Вся его молитва сосредоточилась на том, чтобы пострадать ему одному, чтобы никто не пострадал от его ошибки, – вспоминают его близкие.

Напряжение отца Сергия было так велико, что начались видения. Как медик он понимал, что это симптом огромной тревожности, нервного расстройства. В одну из тайных встреч с Борисом Холчевым в пригороде Рыбинска он признался соратнику: «Заболеваю психически. Подходит человек, а я вижу, что у него в душе». Не в силах больше ждать ареста, Мечев решил скрыться в глухой местности – в деревне под Тутаевом он собирался прожить лето 1941 года. Но 7 июля его арестовали.

В своем последнем деле Сергей Мечев назван «видным церковным авторитетом». Там записано: «Создает подпольные т.н. «катакомбные церкви», насаждает тайное монашество по типу иезуитских орденов, организует антисоветские элементы для активной борьбы с Советской властью».

– На допросе отец Сергий категорически отказался называть знакомых, мотивируя это нежеланием подвергать их неприятностям. За это его на пять суток заключили в карцер. Следователь писал: «По религиозным убеждениям отказался дать показания о составе своей церковной группы и ее антисоветской деятельности». Протоиерей Сергий Мечев был приговорен к расстрелу «без конфискации имущества за отсутствием имущества у осужденного». Расстрелян 6 января ­1942-го, погребен в безвестной общей могиле. В 2000 году он признан Священномучеником, – сообщает журнал «Фома».

Духовные чада: Борис Холчев и Федор Семененко

С 1938 года жил в Рыбинске Борис Холчев, соратник отца Сергия, сменивший его на посту настоятеля маросейского храма. Этот уникальный человек мог стать большим ученым, но выбрал другой путь. Выпускник Московского университета, он работал психиатром: был сотрудником Института психологии при медико-педагогической клинике профессора Кащенко, работал в первом институте для умственно-отсталых детей. Холчев готовил к защите кандидатскую диссертацию, но по совету старца Нектария из Оптиной пустыни оставил научную деятельность и посвятил себя церкви.

К моменту приезда в Рыбинск Холчев пережил закрытие маросейского храма, арест и пять лет лагеря в Вишере. После освобождения поспешил в Рыбинск, чтобы быть ближе к своему духовному отцу. Здесь Борис Холчев жил тайно как «племянник Марии Петровны Лавровой», снимая комнаты в доме у волжской переправы, получая пенсию по инвалидности – у него с детства был порок сердца. Образ жизни он вел поистине затворнический: тайно служил дома литургию, окормлял духовных детей.

Об одной из тайных исповедей в 1946 году в Рыбинске вспоминает маросейская прихожанка: «Аналоя не было. Крест и Евангелие лежали на столике, где он служил. Он стоял перед столиком, я за его спиной. Не чувствовалось присутствие человека, а словно один Бог. Когда замолкнешь, он скажет два-три слова, но те самые, которые нужны».

Дома совершал службы и другой соратник отца Сергия – Федор Семененко, прихожанин маросейской церкви, к тому моменту рукоположенный в священники. Он с супругой Александрой жил в Рыбинске с 1935 года на ул. Коллективизации в доме №40. Оба работали на комбикормовом заводе: он плановиком, она начальником отдела снабжения. И внешне напоминали обычную семью совслужащих. Но все менялось в конце недели.

Как проходили тайные службы у отца Федора, читаем у той же Елены Костецкой: «Во время богослужения маленькая комнатка отца Федора как бы исчезала, и на ее месте появлялся большой прекрасный храм: шкафчик становился иконостасом, столик под ним превращался в престол, а тумбочка делалась жертвенником». По субботам Семененко служил всенощную, по воскресеньям – литургию. Начинали очень рано, чтобы успеть до работы. Сначала облачения отца Федора были из парчи и шелка, настоящие дорогие предметы богослужебного обихода. Но, боясь ареста, он уничтожил их, заменив бытовыми, которые хранили в разных местах – и никогда в комнате отца Федора.

– Подризник из белой бельевой ткани лежал в бабушкиных вещах и мог сойти за бабушкину ночную сорочку. Фелонь из бумажного репса кремового цвета, когда ее складывали, имела вид скатерти и хранилась рядом с посудой. На верхней полке шкафа стоял небольшой стеклянный бокал, служивший Святой Чашей. Богослужебные книги лежали в сенях, на полке со съестными припасами. Особые книги – Минея месячная и Триодь Цветная – хранились в подполье, в ящике, зарытом в песке, – вспоминала Елена Костецкая. – Но примитивное облачение казалось сшитым из дорогих материалов, а пение в четверть голоса воспринималось как звучание мощного хора.

Получается, почти десять лет – с 1936 по 1945 год – в Рыбинске существовала домовая церковь, где московские священники совершали тайные богослужения. После войны им предстояло легализоваться: государство смягчало политику после гонений на религию. К открытой церковной жизни вернулись подпольные «катакомбные» общины. Настало такое время и для соратников отца Сергия – Бориса Холчева и Федора Семененко. Из Рыбинска оба были призваны в Среднюю Азию, где их приняли в клир Ташкентской епархии. Оба прожили большую жизнь, дожив до 1970-х.

Официальная группа ВКонтакте газеты «Рыбинские известия»

Комментарии Отправляя комментарий, я даю согласие на обработку персональных данных. Новости по теме